Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может
быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот
какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Итак,
дай Бог им долги дни!
Сначала все к нему езжали;
Но так
как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышат их домашни дроги, —
Поступком оскорбясь таким,
Все дружбу прекратили с ним.
«Сосед наш неуч; сумасбродит;
Он фармазон; он
пьет одно
Стаканом красное вино;
Он
дамам к ручке не подходит;
Всё да да нет; не скажет да-с
Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Не
дай мне Бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я…
какое дело мне?
Я верен
буду старине.
Но вот толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал…
К хозяйке
дама приближалась,
За нею важный генерал.
Она
была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто
было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю,
как перевести...
Кто б ни
был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче
как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
За сим расстанемся, прости!
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы
будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово
дал, и что ж? ей-ей,
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.
Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых,
как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Быть может, на брегах Невы
Подобных
дам видали вы.
Он
пел любовь, любви послушный,
И песнь его
была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца,
как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных;
Он
пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну
даль,
И романтические розы;
Он
пел те дальные страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слезы;
Он
пел поблеклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.
—
Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я тебе
дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, место
есть на козлах, где бы присесть ей.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это
был Вишнепокромов. — Готовился
было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо —
как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог
было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но
дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно,
была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Не знаю,
как вам
дать, я не взял с собою денег. Да, вот десять рублей
есть.
—
Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри
дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги,
каких уж теперь нет. Меньшому из слуг
будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
Да не покажется читателю странным, что обе
дамы были не согласны между собою в том, что видели почти в одно и то же время.
Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют уже такое свойство: если на них взглянет одна
дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные,
как брусника.
— Я не могу, однако же, понять только того, — сказала просто приятная
дама, —
как Чичиков,
будучи человек заезжий, мог решиться на такой отважный пассаж. Не может
быть, чтобы тут не
было участников.
Он то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости,
давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола —
как бы ни в чем не бывали, точно
выпили по стакану воды.
Каждая
дама дала себе внутренний обет
быть как можно очаровательней в танцах и показать во всем блеске превосходство того, что у нее
было самого превосходного.
Дамы были очень довольны и не только отыскали в нем кучу приятностей и любезностей, но даже стали находить величественное выражение в лице, что-то даже марсовское и военное, что,
как известно, очень нравится женщинам.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот
как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но
было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются
дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Это заключение, точно,
было никак неожиданно и во всех отношениях необыкновенно. Приятная
дама, услышав это, так и окаменела на месте, побледнела, побледнела
как смерть и, точно, перетревожилась не на шутку.
Нужно заметить, что у некоторых
дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, —
есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите,
какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «
Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди
будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она
будет проходить мимо: «Ах,
какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то
как на что-то постороннее.
— Ну, вот вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная
дама, — я помню,
как теперь, что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите,
какая она бледная!» Право, нужно
быть до такой степени бестолковыми,
как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах,
как он мне показался противным! Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до
какой степени он мне показался противным.
— Ничего. Эх, брат,
как покутили! Впрочем,
давай рюмку водки;
какая у тебя
есть?
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в
каком случае не простят герою, и весьма многие
дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может
быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица,
какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Сделавши свое дело относительно губернаторши,
дамы насели
было на мужскую партию, пытаясь склонить их на свою сторону и утверждая, что мертвые души выдумка и употреблена только для того, чтобы отвлечь всякое подозрение и успешнее произвесть похищение. Многие даже из мужчин
были совращены и пристали к их партии, несмотря на то что подвергнулись сильным нареканиям от своих же товарищей, обругавших их бабами и юбками — именами,
как известно, очень обидными для мужеского пола.
Оказалось, что все как-то
было еще лучше, чем прежде: щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички
давали тон щеке, атласный синий галстук
давал тон воротничкам; новомодные складки манишки
давали тон галстуку, богатый бархатный <жилет>
давал <тон> манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая,
как шелк,
давал тон всему.
— Стало
быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это
дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если <бы> вы взялись за должность свою таким образом,
как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах <
был бы> охладить.
Даже председатель
дал приказание из пошлинных денег взять с него только половину, а другая, неизвестно
каким образом, отнесена
была на счет какого-то другого просителя.
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли,
будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь:
дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову так,
как будто сам раскаивался в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор не набрался ума.
Как ни велик
был в обществе вес Чичикова, хотя он и миллионщик, и в лице его выражалось величие и даже что-то марсовское и военное, но
есть вещи, которых
дамы не простят никому,
будь он кто бы ни
было, и тогда прямо пиши пропало!
И в самом деле, Селифан давно уже ехал зажмуря глаза, изредка только потряхивая впросонках вожжами по бокам дремавших тоже лошадей; а с Петрушки уже давно невесть в
каком месте слетел картуз, и он сам, опрокинувшись назад, уткнул свою голову в колено Чичикову, так что тот должен
был дать ей щелчка.
Но,
как на беду, в это время подвернулся губернатор, изъявивший необыкновенную радость, что нашел Павла Ивановича, и остановил его, прося
быть судиею в споре его с двумя
дамами насчет того, продолжительна ли женская любовь или нет; а между тем Ноздрев уже увидал его и шел прямо навстречу.
Губернаторша,
как мать семейства,
как первая в городе
дама, наконец
как дама, не подозревавшая ничего подобного,
была совершенно оскорблена подобными историями и пришла в негодование, во всех отношениях справедливое.
— Вона! пошла писать губерния! — проговорил Чичиков, попятившись назад, и
как только
дамы расселись по местам, он вновь начал выглядывать: нельзя ли по выражению в лице и в глазах узнать, которая
была сочинительница; но никак нельзя
было узнать ни по выражению в лице, ни по выражению в глазах, которая
была сочинительница.
Словом, все
было хорошо,
как не выдумать ни природе, ни искусству, но
как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и
даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь.
Как только,
даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе:
будет у меня и повар, и дом,
как полная чаша, но
будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год
будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!
—
Как же, пошлем и за ним! — сказал председатель. — Все
будет сделано, а чиновным вы никому не
давайте ничего, об этом я вас прошу. Приятели мои не должны платить. — Сказавши это, он тут же
дал какое-то приказанье Ивану Антоновичу,
как видно ему не понравившееся. Крепости произвели, кажется, хорошее действие на председателя, особливо когда он увидел, что всех покупок
было почти на сто тысяч рублей. Несколько минут он смотрел в глаза Чичикову с выраженьем большого удовольствия и наконец сказал...
Что француз в сорок лет такой же ребенок,
каким был и в пятнадцать, так вот
давай же и мы!
Одинокая жизнь
дала сытную пищу скупости, которая,
как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие чувства, которые и без того не
были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине.
Одна очень любезная
дама, — которая приехала вовсе не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося,
как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна
была даже надеть плисовые сапоги, — не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша не забрала в самом деле слишком много себе в голову.
По движениям губ и рук их видно
было, что они
были заняты живым разговором; может
быть, они тоже говорили о приезде нового генерал-губернатора и делали предположения насчет балов,
какие он
даст, и хлопотали о вечных своих фестончиках и нашивочках.
Мужчины здесь,
как и везде,
были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около
дам; некоторые из них
были такого рода, что с трудом можно
было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к
дамам, так же говорили по-французски и смешили
дам так же,
как и в Петербурге.
Он спешил не потому, что боялся опоздать, — опоздать он не боялся, ибо председатель
был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно
было прекратить брань любезных ему героев или
дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее
как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души не совсем настоящие и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
—
Пили уже и
ели! — сказал Плюшкин. — Да, конечно, хорошего общества человека хоть где узнаешь: он не
ест, а сыт; а
как эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка, говорит,
дайте чего-нибудь
поесть!» А я ему такой же дядюшка,
как он мне дедушка. У себя дома
есть, верно, нечего, так вот он и шатается! Да, ведь вам нужен реестрик всех этих тунеядцев?
Как же, я,
как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
Нельзя сказать, чтобы это нежное расположение к подлости
было почувствовано
дамами; однако же в многих гостиных стали говорить, что, конечно, Чичиков не первый красавец, но зато таков,
как следует
быть мужчине, что
будь он немного толще или полнее, уж это
было бы нехорошо.
— Хорошо, я тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все
будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с
каким обыкновенно обращаются к родителям,
давая им знать о невинности желаний их детей.
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил с нею в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир, или
есть хозяин, и сколько
дает доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и что старший сын холостой или женатый человек, и
какую взял жену, с большим ли приданым или нет, и доволен ли
был тесть, и не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе, — словом, не пропустил ничего.
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния;
как трудно
было дать понять простому мужику, что
есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно
было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда
как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен.
А потому, для избежания всего этого,
будем называть
даму, к которой приехала гостья, так,
как она называлась почти единогласно в городе N.: именно,
дамою приятною во всех отношениях.
Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб
дать и хозяину пройти с ним вместе; но это
было напрасно: хозяин бы не прошел, да его уж и не
было. Слышно
было только,
как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки да раки.
О чем бы разговор ни
был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки;
было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не
давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так,
как будто бы сам
был и чиновником и надсмотрщиком.